щщщщщщ

Текст Степан Гаврилов | 22.01.2014

HungryShark открывает мини-цикл «Голоса блокады», посвященный  70-летней годовщине полного снятия блокады Ленинграда. Это живые истории людей, которые помнят голод и страх Петербурга в кольце фашистов. Первый рассказ от Зои Дмитриевны Каркавцевой, которая работала с 11 лет на заводе бок о бок с теми, кто, как и она, верили в победу.

Привычные артобстрелы

«Когда война началась, мне было 11 лет.  Тогда мы жили в Кировском районе. Когда немцы подошли к Сосновой поляне, началась срочная эвакуация. Нас перевозили на открытых грузовых машинах на Васильевский остров, буквально стоя, потому что так больше народа вмещалось. Родители не успели ничего взять из дома, да и в кузове не было места под вещи.

Мы вчетвером: мама, папа, сестренка и я должны были выехать во второй этап эвакуации из Ленинграда, но первую отправившуюся смену разбомбили. Папа сказал, что никуда мы не поедем, потому что опасно, да и не было у нас за пределами города никого.

Помню, мы едем в грузовиках и слышим, как летит снаряд. Водитель останавливает машину, снаряд разорвется, и мы едем дальше, короткими перебежками.

Приехали на Васильевский остров, а там так тихо и спокойно, будто и не было войны… Тогда уже  пропуска ввели, обратно за вещами не вернешься. У нас не было даже вилки с ложкой. Отец работал на производстве, и постепенно кое-какие вещи скопились. Так на Василеостровском районе я и живу вот уже больше 70 лет…

К бомбежкам и артобстрелам относились, как будто так и надо. Помню, иду к тете, кулаки сжала, как будто они спасут. Милиционер спрашивает: «Куда идешь?» Я говорю, мол, к тете иду на производство. Он говорит: «Быстрей беги». Начинается бомбежка. Бежишь и думаешь, что на тебя не попадет. Всегда такая мысль была – что это пройдет мимо и на тебя не попадет».

0000

Зоя Дмитриевна

11-летний стахановец

«Мои родители вскоре умерли. Меня должны были отправить в детский дом. Старшая сестра была на казарменном положении, она приходила домой очень редко, по ночам. И вот как-то приходит, и говорит: «Ты пойдешь в детский дом». Я говорю: «Не пойду». А почему? Я сестре никогда не говорила, но помню, что как-то раз мы гуляли на улице и увидели, как на прогулку вышел детский дом, и я заметила, как воспитательница наказывает мальчика или девочку. И в моем детском сознании навсегда осталось, что в детском доме всех бьют…

Сестра была военной, пользовалась авторитетом, и ей ничего не оставалось, как привести меня за руку на предприятие в отдел кадров. А я была вот такая вот ростом, только одни глаза, худая, дистрофия на последней стадии. Единственное, что волосы были шикарные, курчавые. Говорят, это от питания зависит, да ничего подобного! Какое питание? 120 грамм хлеба, вода и соль.

Начальник отдела кадров говорит: «Ты кого это привела из детского сада?» А она ей: «Это моя сестра». Меня выпроводили за дверь, и о чем они там говорили, не знаю, но меня приняли на работу, хотя не имели никакого права принимать. Это уже потом дети стали работать, и то с 15 лет.

Все приходили смотреть, как такую маленькую приняли на производство. Помню, пришла сестра узнать, как я работаю, а я стою у конвейера, увидела ее боковым зрением. Как раз подошел конец смены, сзади уже стоит человек, меня сменяющий, а я ему говорю: «Я еще не закончила, я еще не закончила».

Уже потом мы узнали, что мы готовили боеприпасы для реактивных снарядов, которыми заряжали «Катюши». За изделиями с фронта приезжали машины».

Военная дисциплина

«Сестра рассказывала, даже как-то видела Леонида Александровича Говорова.. Иду, говорит, в штаб фронта, кругом – поля. И тут машина едет. Думаю, ну, все, убьют сейчас. Машина останавливается, оттуда выходит мужчина: «Солдатка, как доехать до штаба фронта?», а она ему: «А кто ищет, тот всегда найдет!» Он махнул рукой и уехал. А когда она уже дошла до штаба, увидела, что на этой машине был Говоров. Вот скажи она ему,  где штаб фронта, мне кажется, он ее без суда и следствия там бы и убил, это ведь не шутки, сказать, где штаб фронта постороннему.

Мы все время работали, работали на славу. Когда мы пришли, как сейчас помню, Ксения Яковлевна, мастер, нам сказала: «Вы должны приходить в половине восьмого, чтобы не было никаких опозданий, ни утром, ни в обед». Такую беседу они с нами только раз провел, все всё поняли и нарушений не было.

Работали мы по 12 часов. Иной раз в цехе и уснешь, сидя за столом. Фронт есть фронт, для победы надо работать дольше. Сейчас, наверное, молодежь так не работает. У всех была мысль: «Война скоро закончится, война скоро закончится…»

Было нередко и такое, работаешь за конвейером, а вон там работают взрослые. И тут человек падает, умирает. Мне говорят: «Зоя, иди сядь на ее место, работай дальше». От всего этого можно было сойти с ума.

Но были и хорошие моменты, их я помню лучше. Например, в обеденный перерыв мы играли в лапту и с нами даже взрослые играли. Они, конечно, не так, как мы, не прыгали, но играли. Бывало и весело и хорошо».

Прицельный огонь

«23 июня 1944 года взяли точку нашего предприятия. В то утро по радио передали начало обстрела, но все пришли на работу. В 11 часов объявили «обстрел закончился, движение начинается», а уже в 11.05 начался обстрел нашего завода. Били без промаха, в каждый цех, в каждый отдел. Тогда у нас погибло 8 человек. Старший мастер скомандовала, чтобы мы побежали вниз. Когда мы выскочили на улицу в 3 этаж нашего цеха, прямо в кабинет мастера попал снаряд. Мастеру повезло, а начальник цеха в этот момент вернулся за какими-то документами, его там и разорвало…

Нам было трудно пройти в бомбоубежище, идем аккуратно, по стенке, мастер командует: «Закройте руками лицо!». Я думала, что вот сейчас закрою так лицо, и снаряд мимо меня пролетит… Еще помню Лиду Водовозову. Она дежурила, стояла на вышке, и ее сильно ранило, но она с вышки не уходила, потому что ждала, когда придет её смена… Вот такое сознание было.

Потом мы уже узнали, что мастер сказала нам закрыть рукой лицо, чтобы мы не видели крови, оставшиеся от трупов. Это был ужасный день, самый кошмарный из всех».

Мы выжили

«На работе давали такие щи из хряпы, это были просто сваренные капустные листья. Мы их поедим, и вот, считалось, что это мы отобедали. Помню в июле месяце пошел горох. Мы даже ели не сам горох, а стебли и листья. И это была такая вкуснотища! Всегда хотелось есть, а вот наешься этого гороха и забудешь о голоде на какое-то время.

Я училась в вечерней школе, и у нас была учительница Нина Петровна Аникеева, она потом получила звание заслуженного учителя РСФСР. Многие учителя знали, что у нас нет родителей, относились с пониманием. У меня было одно пальтишко куцее, а она мне говорит: «Нина, приходи ко мне! У меня же и пальто и шубы всякие есть». Я говорю: «Спасибо большое!», а сама думаю, вот возьму у нее пальто и учись потом ей на одни пятерки! Так и не взяла у нее пальто…

Конечно, было плохо, но мы не унывали, никто не унывал. Все считали, что так и должно быть, и что война скоро закончится. Когда объявили снятие блокады, было такое торжество! Все выходили на улицы, поздравляли друг друга, радовались… но все пришли на работу вовремя!

У меня общий рабочий стаж на производстве – 53 года, вышла на пенсию, и теперь работаю в организации «Жители блокадного Ленинграда». Моя дочь говорит: «Я не представляю, как вы выжили?» Я говорю: «Я выжила благодаря своим родителям». А потом они умерли, а мы выжили. Вот как так получилось?

Я всегда хотела, чтобы родители остались живы. А в остальном – я никогда никому не завидовала. У каждого своя доля и своя судьба».

 

Фотографии Анны Рыбаковой