999999990

Текст Илья Семенов | 17.02.2014

Так бывает, что приходишь ты на вечер встречи выпускников или просто на какое-то сборище. Университет окончен лет пять назад, все изменились, многие рады друг друга видеть, ты сам рад встретиться со своими приятелями, посидеть где-нибудь, выпить немного, узнать, как жизнь. Посмотреть, как повзрослели, а то и как состарились, похвастаться немного, преувеличить. И вот ты сидишь со своими институтскими приятелями и приятельницами и вдруг видишь совершенно незнакомую девушку, которая почему-то тоже отмечает встречу вместе с вами.

— Кто это? – спрашиваешь у соседа, одногруппника своего.

— Так это ж Дина, — говорит, — мы учились вместе. Не помнишь что ли?

А ты не помнишь, смотришь на эту Дину и понять не можешь, как это она не была звездой курса и как это ты не видел ее как будто никогда. А у тебя жена уже или мало ли что, или ты вовсе из другого города. Безо всяких преувеличений хватаешься ты за волосы, выходишь из-за стола и идешь курить на улицу, под холодный московский дождь. Кругом хорошо, но безразлично, никто не помнит тебя, даже мостовые. Возвращаешься, подходишь к этой Дине и пьяно слегка, потому непринужденно, заговариваешь, оказывается она – о чудо! – невероятный человек, остроумный, чистый, и какая у нее улыбка!

Последние вы остаетесь в ресторане, ты провожаешь ее до дома в Арбатских переулках, где у нее, наверное, кто-то есть, и совершенно трезвый и совершенно новый бредешь пешком на Комсомольскую площадь, садишься в свой поезд и не смыкаешь глаз до самого родного перрона…

capture-attention

«Если мы все друг с другом будем обмениваться одной фразой, то на земле наступит молчание и холод»

Такая встреча – несправедливая, но незабываемая – выталкивает из обычной жизни, открывает новое зрение, расширяет мир, и встреча эта – не всегда встреча с человеком. Бывает такая встреча с музыкой, с кинофильмом, с книгой, в конце концов. С недооцененной, забытой книгой, а то и с целым писателем, таким, как Юрий Казаков.

Казалось бы, советская литература знакома нам неплохо: Довлатов, Солженицын, Шаламов, Аксенов, Бродский, Рейн… – множество фамилий, рассекреченных после Перестройки и прочно вошедших в наш культурный код. А если кого мы забыли, то забыли совершенно справедливо – писали, наверное, всякие гадости, прославляли власть, смущали народ. Но вдруг случайно смотришь программу ”Школа злословия”, в которой напротив Толстой и Смирновой сидит Василий Аксенов, а они и спрашивают у него что-то вроде:

Вы же были шестидесятником, а кто вот у вас в этой среде считался самым главным гением, недостижимым, был такой?

И Аксенов, невероятная звезда советской, а потом и диссидентской литературы, автор романа ”Остров Крым” и десятка других книг, эмигрант, кумир, одним словом, говорит, не задумываясь совершенно:

Юра Казаков.

Юре Казакову к началу 60-х было уже 33, и он к возрасту Христа считался далеко не последним писателем. Журналы с удовольствием печатали его рассказы еще с середины 50-х, уже вышел его первый сборник ”Арктур – гончий пес”, он был обласкан критиками и коллегами по цеху, назван продолжателем великой традиции русского рассказа, в первую очередь, продолжателем Бунина, которого любил беззаветно.

При этом его стиль был совершенно неповторим. В то время жанр рассказа вошел в моду – все большие писатели от Трифонова до того же Аксенова работали над короткой формой, а литературные журналы, в которых печатались свежие новеллы, разлетались, как сейчас новости ”Вконтакте”. Но никто не умел обращаться со словом так, как делал это Казаков, так сродниться с языком, проникнуть в его суть и раскрыть ее, как огромную комнату, полную сокровищ.

45

Юрий Казаков (1927–1982)

В Казаковском рассказе главное – не сюжет, он, как правило, не слишком замысловат и кажется случайным: встречи, знакомства, путешествия, причуды природы – незначительные повороты судьбы, которые вдруг раскрывают что-то невероятно существенное и важное, что-то, с чем потом придется уживаться. И это не та грубая и сочная важность, которая открывается после первого секса или первой смерти близкого, а тонкое и при этом резкое осознание всей полноты мира, всей его красоты и всего ужаса.

Возможно, поэтому в рассказах Казакова так много деревни и природы. Сам он родился на Арбате, всю юность провел в Москве, учился на музыканта, но понял, что это не его призвание, что его тянет только к двум вещам: литературе и путешествиям. Если в литературе его главным ориентиром всегда оставался Бунин, то сердце путешественника принадлежало русскому Северу, поморским деревням, в которых Казаков провел много месяцев, работая вместе с рыбаками, охотясь в лесу и создавая свои рассказы при свете керосинки на берегу Баренцева моря или какой-нибудь вовсе неприметной речушки.

Север с его холодным морем, белыми ночами, простыми людьми проник в прозу Казакова, расплескался в ней и наполнил ее тем содержанием, которого прежде в русской прозе никогда, по большому счету, и не было.

Он писал так называемые лирические рассказы, пересказывать которые – пустая трата времени, и не потому, как в случае с Довлатовым, что они потеряют себя без острой шутки, меткого замечания или отточенной формулировки, а потому, что жизнь, идущая в них, особенная, присущая только им самим, и если и выносимая за пределы книг Казакова, то выносимая только в собственном сердце. Выносимая невыносимая жизнь.

На тот момент, когда Казаков писал свои рассказы, значительная часть которых посвящена неприметной жизни русской деревни, еще не существовало самого термина “деревенская проза”. Он появился чуть позже и был тут же заклеймен официальной критикой как антисоветский, выставляющий на вид бедность и крах русской деревни, показывающий ее только с одной стороны.

Рассказы Казакова, напротив, наполнены тихой нежностью к деревенскому быту, той невероятной тишиной, которая бывает только тогда, когда сидишь белой ночью на холодном песке у огромного озера, сидишь в резиновых сапогах и теплом бушлате, покуриваешь папиросу и проваливаешься во что-то непостижимое, перестаешь быть собой, а становишься камнем на этом пляже и камышом, спрятанным заботливой водой около мыса.

Но официальную критику все это волновало мало, и звезда Казакова, которого в 67-м даже выпустили в Париж (там с огромным успехом вышел сборник его рассказов), стала быстро закатываться.

Тем не менее, грандиозный писатель оказался и прекрасным переводчиком. Казаков по подстрочнику перевел огромную трилогию казахского писателя Абдидамила Нурпеисова “Кровь и пот”. Эта книга имела в СССР огромный успех, успех, который, по мнению многих современных исследователей, обеспечен, в первую очередь, талантом переводчика. Казакову же эта работа позволила получить финансовую свободу и приобрести дачу в Абрамцеве, на которой он, практически не выезжая, жил последние 12 лет своей жизни.

Именно там, окруженный лесами средней полосы, такими непохожими на суровые северные леса, с пихтой и елью, он написал последние свои рассказы. Их было всего два. Два! Страдающий от одиночества, невнимания и алкоголизма Казаков в это время создал едва ли не самые нежные свои новеллы “Свечечка” и “Во сне ты горько плакал”, посвященные его сыну. А в 82-м, там же в Абрамцеве, он умер.

И сейчас, когда рассказы не в моде, когда литература не в моде, когда она, наравне с другими видами искусства, с радостью влилась в шоу-бизнес, когда писатели дают интервью и пишут в блоги… да, впрочем, не важно. Время сейчас другое, и никто в этом не виноват, и уж в последнюю очередь в этом виновата литература.

Но даже сейчас, сидя в столовой на работе, я достаю из сумки распечатки, которые дал мне друг, распечатки рассказов Казакова, и с первых же абзацев перестаю понимать, что происходит со мной, что передо мной. Я читаю – в первый раз в жизни – я читаю рассказ “Вон бежит собака”, незамысловатую историю, я читаю ее, а время обеда заканчивается, стынет мой суп, обветривается салат, уходят коллеги, а я, поднявший глаза от напечатанных на принтере страниц, плачу в столовой на работе, и сам не знаю от чего.

berserk_wallpaper_hd_3

«И думая о тебе, я почувствовал вдруг, как мне стало весело, недавнюю тоску мою как рукой сняло, и снова захотелось жить»

 

Источник обложки